Отрывок из рассказа Клайва С. Льюиса «Расторжение брака”

“– Нет, нет, об этом и речи быть не может! – говорила еще одна Призрачная дама Светлой женщине. – И не подумаю остаться, если надо с ним встретиться. Конечно, как христианка, я его прощаю. А большего не проси. И вообще, как он тут очутился? Хотя это дело ваше…

– Ты его простила, – начала Женщина, – значит…

– Простила как христианка, – уточнила еще раз Дама. – Но есть вещи, которых забыть нельзя.

– Я не понимаю, – снова начала Женщина.

– Вот именно! – Дама горько усмехнулась. – Ты уж поймешь! Кто, как не ты, твердила, что Роберт ни на что плохое не способен? Нет, нет, помолчи хоть минуту!.. Ты и не представляешь, что я вынесла с твоим Робертом. Я из него человека сделала! Я ему жизнь отдала! А он? Эгоизм, сплошной эгоизм. Нет, ты слушай, когда я за него вышла, он получал сотен шесть. И до смерти бы их получал – да, Хильда! – если бы не мои заботы. Я его буквально тащила за руку. У него абсолютно нет честолюбия, его тащить – как мешок с углем. Я его силой заставила поступить на другую работу. Мужчины такие лентяи… Можешь себе представить – он говорил, что не может работать больше тринадцати часов в день! А я что, меньше работала? У меня все часы – рабочие, да. Я его весь вечер подгоняла, а то, дай ему волю, он бы завалился в кресло и сидел. От него помощи не дождешься. Иногда он меня просто не слышал. Хоть бы из вежливости… Он забыл, что я дама, хотя и вышла замуж за него. День и ночь я билась, чтобы ему угодить. Я часами расставляла цветы в этой дыре, а он? Нет, ты не поверишь! Говорил, чтобы я не ставила их на письменный стол. Он чуть не взбесился, когда я опрокинула вазу на его писанину. Он, видите ли, хотел книгу написать… Куда ему! Ну, я дурь из него выбила. Нет, Хильда, ты слушай. А гости! Он все норовил уйти к этим своим «друзьям». Я‑то знала, я‑то сразу поняла, что : от его друзей мало толку. И я сказала: «Роберт! Твои друзья – это мои друзья. Мой долг – принимать их здесь, как бы я ни устала и как бы мы ни были бедны». Да. Казалось бы, ясно. Но они явились. Тут уж мне понадобился такт и такт. Умная женщина умеет вовремя сказать словечко. Я хотела, чтобы он увидел их на другом фоне. Им у меня было не по себе… Не очень уютно. Бывало, смотришь и смеешься. Конечно, пока лечение не кончилось, и Роберту было не по себе. Но ведь для его же блага! И года не прошло, как всех его друзей разогнало.

Поступил он на новую службу. И что же ты думала? Он говорит: «Ну, теперь хоть оставь меня в покое!»… То есть как? Я чуть не кончилась. Я чуть не бросила его… но я – человек долга. Как я над ним билась, чтобы его перетащить в просторный дом! И ничего, ни капли радости! Другой бы спасибо сказал, когда его встречают на пороге и говорят: «Вот что, Боб, обедать нам некогда. Надо идти смотреть дом. За час управимся!». А он! Истинное мучение… К этому времени твой драгоценный Роберт ничем не интересовался, кроме еды.

Ну, притащила я его в новый дом. Да, да, сама знаю! Он для нас великоват, не совсем по средствам. Но я завела приемы! Нет, уж увольте, его друзей я не звала. Я звала нужных людей, для него же и нужных. Тут уж, всякому ясно, приходится быть элегантной. Казалось бы, чего ему еще? Но с ним просто сил не было, никаких сил! Постарел, молчит, ворчит… Скажи, зачем он сутулился? Я ему вечно твердила: распрямись! А с гостями? Все я, все я одна. Я ему сотни раз говорила, что он изменился к худшему. Я вышла замуж за живого, молодого человека, общительного, даровитого… Да… Я вечно спрашивала: «Что с тобой творится?!». А он вообще не отвечал. Сидит, уставится на меня своими черными глазами (я просто возненавидела черноглазых мужчин) и ненавидит меня, да, теперь я знаю, ненавидит. Вот и вся благодарность. Никаких чувств, ни капли нежности – а он ведь к тому времени занял очень приличное положение. Я ему вечно твердила: «Роберт, ты просто разлагаешься!». К нам ходили молодые люди – я не виновата, что я им интереснее, чем он! – так вот, они просто смеялись над ним, да, смеялись!

Я выполнила свой долг до конца. Я купила собаку, чтобы Роберт с ней гулял. Я каждый вечер звала гостей. Я возила его повсюду. Когда все было из рук вон плохо, я даже разрешала ему писать, вреда это уже не принесло бы. Что ж, я виновата, если у него случился этот кризис? Моя совесть чиста. Я свой долг выполнила, да, мало кто его так выполнял. Теперь ты видишь, почему я не могу…

Нет, постой! Вот что, Хильда. Встретиться я с ним не хочу, то есть – встретиться, и все. Но я согласна о нем заботиться. Только вы уж не вмешивайтесь. Впрочем, времени тут много, чего‑нибудь, может, и добьюсь… Один он не справится. Ему нужна твердая рука. Я его знаю лучше, чем ты. Что, что? Нет, нет, давай его сюда, слышишь? Мне так плохо! Мне нужно кого‑то… э‑э… опекать. Я там одна, никто со мной не считается! Роберта я переделаю! Это просто ужасно, вы все тут торчите, а толку от вас нет! Дайте его мне! Ему вредно жить по своей воле. Это нечестно, это безнравственно. Где мой Роберт?! Какое вы имели право его прятать! Я вас всех ненавижу! Как же я буду его переделывать, если вы нас разлучили?

И Призрачная дама угасла, как слабое пламя свечи. Секунду‑другую в воздухе стоял неприятный запах, потом не осталось ничего.

Необычайно тяжелой была встреча между еще одной Призрачной дамой и Светлым духом, который по‑видимому, приходился ей братом на земле. Мы застали их, когда они только что увиделись – Дама говорила с явным огорчением:

– Ах, это ты, Реджинальд!

– Да, это я, – сказал Дух. – Я знаю, что ты не меня ждала, но ты обрадуйся и мне… Хоть ненадолго.

– Я думала, меня Майкл встретит, – сказала Дама и резко спросила: – Он хоть здесь?

– Он там, – отвечал Дух, – далеко в горах.

– Почему он меня не встретил? Ему не сообщили?

– Сестричка, ты не волнуйся… Он бы тебя не увидел и не услышал. Но скоро ты изменишься…

– Если ты меня видишь, почему мой собственный сын не увидит?

– Понимаешь, я привык, это моя работа.

– А, работа! – презрительно сказала Дама. – Вот оно что! Когда же мне разрешат на него взглянуть?

– Тут дело не в разрешении, Пэм. Когда он сможет разглядеть тебя, вы увидитесь. Тебе надо… поплотнеть немного.

– Как? – резко и угрожающе спросила Дама.

– Поначалу это нелегко, – начал ее брат, – но потом пойдет быстро. Ты поплотнеешь, когда захочешь чего‑нибудь, кроме встречи с Майклом. Я не говорю «больше, чем встречи», это позже придет. А для начала нужно немного, хоть капельку, потянуться к Богу.

– Ты что, о религии? Нашел, знаешь ли, минуту! Ладно, что надо, то и сделаю. Что вы от меня требуете? Говори, говори! Чем я раньше начну, тем скорее меня пустят к моему мальчику.

– Памела, подумай сама! Т а к ты начать не можешь! Для тебя Бог – средство, чтобы увидеть Майкла. А плотнеть мы начинаем только тогда, когда стремимся к Самому Богу.

– Был бы ты матерью, ты бы иначе заговорил.

– То есть если бы я был только матерью. Но этого не бывает. Ты стала матерью Майкла, потому что – ты дочь Божья. С Ним ты связана раньше и теснее. Памела, Он тоже любит тебя. Он тоже из‑за тебя страдал. Он тоже долго ждал.

– Если бы Он меня любил, Он пустил бы меня к моему сыну. И вообще, если Он меня любит, почему Он забрал от меня Майкла? Я не хотела об этом говорить, но есть вещи, которые простить нелегко.

– Ему пришлось, Памела. Отчасти – ради Майкла…

– Кто‑кто, а я для Майкла все делала! Я ему жизнь отдала.

– Люди не могут долго давать друг другу счастье. А потом – Он и ради тебя это сделал. Он хотел, чтобы твоя животная, инстинктивная любовь преобразилась, и ты полюбила Майкла, как Он его любит. Нельзя правильно любить человека, пока не любишь Бога. Иногда удается преобразить любовь, так сказать, на ходу. Но с тобой это было невозможно. Твой инстинкт стал неуправляем, превратился в манию. Спроси дочь и мужа. Спроси свою собственную мать. О ней ты и не думала. Оставалось одно: операция. И Бог отрезал тебя от Майкла. Он надеялся, что в одиночестве и тишине проклюнется новый, другой вид любви.

– Какая чушь! Какая жестокая чушь! Ты не имеешь права так говорить о материнской любви. Это – самое светлое, самое высокое чувство.

– Пэм, Пэм, естественные чувства не высоки и не низки, и святости в них нет. Она возникает, когда они подчинены Богу. Когда же они живут по своей воле, они превращаются в ложных богов.

– Моя любовь к Майклу не могла стать плохой, хотя бы мы прожили миллион лет.

– Ты ошибаешься. Придется тебе сказать. Ты встречала там, в городе, матерей с сыновьями. Счастливы они?

– Такие, как эта Гатри и ее чудовище Бобби, – конечно, нет! Надеюсь, ты нас не сравниваешь? Мы с Майклом были бы совершенно счастливы. Я‑то не болтала бы о нем, как Уинифред Гатри, пока все не разбегутся. Я не ссорилась бы с теми, кто его не замечает, и не ревновала бы к тем, кто заметил. Я бы не хныкала повсюду, что он со мной груб. Неужели, по‑твоему, Майкл мог бы стать таким, как этот Бобби? Знаешь, есть пределы…

– Именно такой становится естественная любовь, если не преобразится.

– Неправда! Какой ты злой, однако! Я его так любила… Только для него и жила, когда он умер…

– И плохо делала. Ты сама это знаешь. Не надо было устраивать этот десятилетний траур – трястись над его вещами, отмечать все даты, держать насильно Дика и Мюриэл в том несчастном доме.

– Конечно, им‑то что! Я скоро поняла, что от них сочувствия не жди.

– Ты неправа. Дик очень страдал по сыну. Мало кто из сестер так любил брата, как Мюриэл. Их не память о Майкле мучила – их мучила ты, твоя тирания.

– Какой ты злой! Все злые. У меня ничего нет, кроме прошлого…

– Ты сама того хочешь. Но ты неправа. Это египтяне так относились к утрате, бальзамировали тело.

– Конечно! Я неправа! Тебя послушать, я все неправильно делаю!

– Ну конечно! – обрадовался Дух и засиял так, что глазам стало больно. – Тут мы все узнаем, что всегда были неправы. Нам больше не надо цепляться за свою правоту. Так легко становится… Тогда мы и начинаем жить.

– Как ты смеешь издеваться? Отдай мне сына! Слышишь? Плевать я хотела на ваши правила! Я не верю в Бога, который разлучает сына с матерью! Я верю в Бога любви. Никто не имеет права нас разлучать! Даже твой Бог! Так Ему и скажи. Мне Майкл нужен! Он мой, мой, мой…

– Он и будет твоим, Памела. Все будет твоим, даже Бог. Но ты не то делаешь. Ничем нельзя овладеть по праву природы.

– То есть как? Это же мой сын, плоть от плоти!

– А где сейчас твоя плоть? Разве ты еще не поняла, что природа тленна? Смотри! Солнце всходит. Оно может взойти каждую минуту.

– Майкл – мой!

– В каком смысле – твой? Ты его не сотворила. Природа вырастила его в твоем теле, помимо твоей воли. Да… ты как‑то забыла, что ты тогда не хотела ребенка. Майкл – несчастный случай.

– Кто тебе сказал? – перепугалась Дама, но тут же взяла себя в руки. – Это ложь. Это неправда. И вообще, не твое дело. Я ненавижу твою веру… Ненавижу твоего Бога… Я его презираю. Я верю в Бога любви.

– Тем не менее ты не любишь ни нашу маму, ни меня.

– Ах, вот что! Так, так, ясно… Ну, Реджинальд, не ждала! Обидеться на это…

Дух засмеялся.

– Бог с тобой! – воскликнул он. – Тут у нас никого нельзя обидеть.

Дама застыла на месте. По‑видимому, эти слова поразили ее всего сильнее.

– Идем, – сказал учитель, – пойдем дальше. – И взял меня за руку.

– Почему вы меня увели? – спросил я, когда мы отошли подальше от несчастной дамы.

– У них разговор долгий, – отвечал учитель, – ты слышал достаточно.

– Есть для нее надежда?

– Кое‑какая есть. Ее любовь к сыну стала жалкой, вязкой, мучительной. Но там еще тлеет слабая искра, еще не все – сплошной эгоизм. Искру эту можно раздуть в пламя.

– Значит, одни естественные чувства хуже других?

– И лучше, и хуже. В естественной любви есть то, что ведет в вечность, в естественном обжорстве этого нет. Но в естественной любви есть и то, за что ее можно счесть любовью небесной, и на этом успокоиться. Медь легче принять за золото, чем глину. Если же любовь не преобразишь, она загниет, и гниение ее хуже, чем гниение мелких страстей. Это – сильный ангел, и потому – сильный бес.

– Не знаю, можно ли говорить об этом на земле. Меня обвинили бы в жестокости. Мне сказали бы, что я не верю в человека… что я оскорбляю самые светлые, самые святые чувства…

– Ну и пусть говорят, – сказал учитель.

– Да я и не посмел бы, это стыдно. Нельзя пойти к несчастной матери, когда ты сам не страдаешь.

– Конечно, нельзя, сынок. Это дело не твое. Ты не такой хороший человек. Когда у тебя самого сердце разобьется, тогда и поглядим. Но кто‑то должен вам напомнить то, что вы забыли: любовь в вашем смысле слова – еще не все. Всякая любовь воскреснет здесь, у нас, но прежде ее надо похоронить.

– Это жестокие слова.

– Еще более жестоко скрыть их. Те, кто это знает, боятся говорить. Вот почему горе прежде очищало, теперь – ожесточает.

– Значит, Ките был неправ, когда писал, что чувства священны?

– Вряд ли он сам понимал, что это значит. Но нам с тобой надо говорить ясно. Есть только одно благо – Бог. Все остальное – благо, когда смотрит на Него, и зло, когда от Него отвернется. Чем выше и сильнее что‑либо в естественной иерархии, тем будет страшнее оно в мятеже. Бесы – не падшие блохи, но падшие ангелы. Культ похоти хуже, чем культ материнской любви, но похоть реже становится культом. Гляди‑ка!”